Тот самый мост

Первый серьёзный выезд

Мичуринск — маленький город Тамбовской области, родина Мичурина. Тихий, зелёный, провинциальный. 2018 год. До начала специальной военной операции оставалось ещё четыре года.

Музей пригласили с выездной выставкой в канун майских праздников. Это был первый серьёзный выезд так далеко. И хорошая поездка: нам оплатили всё — и дорогу, и логистику, и питание, и жильё. Собралась команда из пяти человек. Режиссёр Михаил Викторович Чуманков, моя сестра Татьяна Ефремова, ещё двое работников музея и Серёжа Таран — донецкий автор и исполнитель, наш человек, «в доску» свой (царствия Небесного, умер в двадцатом, похоронен на Донецком кладбище).

Режиссёр Михаил Чуманков, соратник Германа Владимирова

Чуманков М.Ю.

Отдельно — о Михаиле Викторовиче Чуманкове. Режиссёр. Человек очень тонкой душевной конституции. В 2022 году мы вместе в Мариуполе таскали раненых — тех,  кого отстреливал «Азов»¹, кто бежал из города. Надо было видеть его глаза, когда он окунулся во всё это. Блокадные корни, как говорится. И отец у него пропал без вести на войне. Такие люди молча несут свой крест.

Накануне в Петербург пришёл большой длинный микроавтобус «Мерседес». Мы погрузили экспонаты и выдвинулись.

Нас встречали мэр города Мичуринска и иерей отец Дмитрий Быков, настоятель местного храма, кавалер двух орденов Мужества.

Иерей Дмитрий Быков, кавалер двух орденов Мужества, позывной Крёстный

Иерей Дмитрий Быков

Об иерее Дмитрии Быкове. У отца Дмитрия на фронте позывной «Крёстный». Многим бойцам, которые до службы были далеки от веры, он помог обрести Бога — и действительно стал для них крёстным отцом. Первый орден Мужества он получил на Северном Кавказе. Второй — за мужественное исполнение пастырского долга в зоне СВО. А его сын Никита, глядя на отца, сам ушёл на фронт добровольцем.

Сейчас он окормляет 7-ю бригаду под Дебальцево. А родом он из Харькова. Они же были организаторами, всё устроили.

Что такое духовное окормление? Духовное окормление есть особая форма служения, заключающаяся как в смиренном учительском действии пастыря, так и в содействующем ему действии благодати Божией. «Душепопечение — это забота о сердце человека.

В центре Мичуринска уже стоял большой шатёр. Там мы и разместили выставку.

Выставка музея Новороссии в Мичуринске, 2018 год

Люди шли с утра до вечера. Шатёр не пустовал ни минуты.

В один из дней мы уехали обедать. В шатре остались двое — Татьяна и Михаил Викторович. Когда мы вернулись, они рассказали удивительную историю.

На стеллажах под стеклом лежали трофейные документы. А среди них — военный билет (по-украински «вийсковый квиток») парня, который был водителем замкомбата «Айдара»². Он погиб в Дебальцево. Звали его Александр Иванов, из Днепропетровска.

Подошёл мужчина, долго ходил между стеллажей, потом остановился у того самого стекла. Вгляделся.

— Это мой племянник, — сказал он. — Он пропал без вести.

И попросил отдать документ матери — у неё ведь ничего не осталось после того, как пропал сын.

Мои коллеги ответили вежливо, но твёрдо:
— Мы не имеем права распоряжаться такими вещами на месте. Вот приедет руководитель — поговорите с ним.

Контактами обменялись. Записали телефон того мужчины — дяди погибшего — и дали мой номер.

Мужчина ушёл.

Случайностей не бывает

И даже спустя много лет я часто думаю: какова вероятность такого события?

Мичуринск — это даже не областной центр. Маленький-маленький городок, где через три дня работы выставки нам начинало казаться, что мы уже видели всех, кто там живёт. Потому что народ шёл с утра до вечера. И вдруг — в таком городе, в первый серьёзный выезд, куда мы приехали с экспонатами из самого Донбасса, — находится родственник именно того парня, чей военный билет лежит у нас под стеклом.

Не знаю, как вы, а я в случайности не верю.

Была бы это Москва или Петербург — ладно. Там каждый день тысячи людей, пересечения, совпадения. Но Мичуринск? Город, где даже мы, приезжие, на третий день знали в лицо большинство посетителей.

Есть что-то такое, чему мы не всегда находим объяснение. Высший разум, Божий промысел — называйте, как хотите. Он ведёт нас и направляет, сводит тех, кто должен встретиться, подаёт знаки тем, кто готов их увидеть.

тот самый мост

И когда первый серьёзный выезд оборачивается такой встречей — разве это может быть случайностью?

Это значит, что мы делаем правильную работу. Что наша миссия — верная. Что музей, созданный в Санкт-Петербурге, нужен не только там — он нужен и в тихом провинциальном Мичуринске, и в любом другом городе, где о войне знают только по телевизору. Потому что правда о Донбассе, где война дышит в спину каждый день, должна доходить и туда. Через документ под стеклом, через дядю погибшего, через просьбу, от которой нельзя отмахнуться.

Вселенная откликается. Она проверяет нас — готовы ли мы услышать, готовы ли протянуть руку, даже если человек с другой стороны. И если мы слышим — значит, всё делаем правильно.

Иначе как объяснить, что из сотен экспонатов этот мужчина подошёл именно к тому стеллажу? Именно к тому документу? Именно в тот час, когда нас не было, а остались только Татьяна и Михаил Викторович, которые не испугались, не прогнали, а выслушали и взяли контакт?

Случайностей не бывает.

Всё закономерно. И каждый такой знак — как подтверждение: продолжай, твой путь верный.

Человек с той стороны

А через пару недель мне в «Вайбере» написал Ярослав Жилкин. Он основатель «Чёрного тюльпана» и руководитель афганского движения на Украине. Сейчас он глава правления ВОО «Народная память». А тогда находился в Германии.

Ярослав Жилкин, основатель Чёрного тюльпана

Ярослав Жилкин

Дело, которым он занимается, — благородное. Он ищет останки советских воинов, устанавливает личности, перезахоранивает. Возвращает имена на безымянные могилы. Это тяжёлая, кропотливая работа, часто неблагодарная, но без неё память рассыпается в прах. Мы это хорошо понимаем — в нашем музее та же суть.

Ярослав сразу сказал:
— Давай о политике ничего не будем говорить. Мы просто поругаемся.

Я согласился.

Он рассказал о своём знакомом — человеке, который близок к семье Иванова и работает в местной днепропетровской газете. Этого человека зовут Андрей Николайчук, и Ярослав предложил с ним поговорить.

Мы с Андреем общались долго, конструктивно, но далеко не всегда с полного понимания. Переговоры заняли почти год. И всё ради того, чтобы передать документ через тот самый мост в станице Луганской.

Время было непростое. СВО ещё не началась, но напряжение уже чувствовалось. Андрей рисковал: он оказался полковником ВСУ в отставке, но это не давало ему защиты. В Днепропетровске тогда было много «индейцев» — так он называл «Правый сектор»³. С большими полномочиями. С агрессией, на которую все закрывали глаза. Они бы не посмотрели, что он бывший военный. Я тоже был на грани — у меня появился контакт с той стороны, и я сам сообщил о нём в наши спецслужбы.

И всё равно он говорил со мной.

ОБСЕ сказала «нет»

Андрей Николайчук — офицер, который хотел дойти до середины того самого моста

Мы общались долго, и в какой-то момент поняли: у нас обоих накопилось прилично документов с той и другой стороны. Не один, не два — десятки. И каждый — чья-то пропавшая судьба.

Андрей однажды сказал:

— У меня много военных билетов. В том числе есть один — вашего бойца из «Пятнашки». Надо менять.

(«Пятнашка» — интернациональная бригада, созданная Ахрой Авидзбой (позывной «Абхаз»). Воевала под Донецком с 2014 года.)

Я ответил: «У меня тоже есть что передать».

И тогда он предложил:

— Давай встретимся в станице Луганской на мосту. Я дойду до середины, и ты дойдёшь до середины. И мы поменяемся. Это будет первый шаг.

В станице Луганской этот мост долгое время служил границей между ВСУ и ЛНР. Позже его отремонтировали. Но вот моста между сторонами построить не удалось.

Российская сторона была не против передать документы, но из миссии ОБСЕ передали отказ. Потому что Россия не является стороной конфликта, а документы были из Санкт-Петербурга. Так отреагировали наши европейские партнёры, даже такую малость не разрешили. А потом, когда речь заходила о выполнении Минских соглашений, те же самые люди нам говорили, что Россия не выполняет свои обязательства. Хотя на самом деле Россия не была стороной конфликта, и об этом мы говорили.

Когда началась специальная военная операция, общение возобновилось. Андрей вышел сам. Сказал коротко, но ёмко: давай на уровне командиров обмениваться трёхсотыми и двухсотыми, не выходя наверх. Идея была отличная. Но когда я переговорил с нашими, мне ответили прямо: «Этим занимается Администрация Президента. Ты не можешь этим заниматься». И тема снова заглохла — уже с нашей стороны.

Позже я узнал, что Андрей погиб. Это случилось в Харьковской области, там шла мобилизация. Он воевал в батальоне «Холодный Яр».

Офицер ВСУ в отставке, который хотел дойти до середины того самого моста.

Протянуть руку

Мы с Андреем были по разные стороны, идеологические противники. Он — полковник ВСУ в отставке, я — волонтёр из Санкт-Петербурга, который помогает Донбассу с 2014 года, и основатель музея, хранящего правду о Русской Весне. Но война — это одно, а человеческое горе — другое.

Люди ссорятся и мирятся, так было всегда. Но есть вещи, которые выше политики, выше флагов, выше приказов.

Я человек верующий, и в Бога верю не на словах, а по жизни. Именно поэтому в нашем музее всегда есть иконы — мы берём их с собой в экспедиции, и в Мичуринском шатре они тоже стояли. Не случайно и постоянное сотрудничество с духовенством: в той поездке нас встречал и помогал иерей отец  Дмитрий Быков, настоятель местного храма. Вера для меня — не обряд, а основа. И именно духовенство несёт те ценности, которых мы стараемся держаться.

Христианство учит возлюбить ближнего как самого себя. А ближний — это не только тот, кто с тобой заодно. Ближним становится любой человек, который нуждается в твоей помощи, даже если он с другой стороны, даже если он твой противник. Слово «враг» — это политическая категория, она для войны, а не для души. Человек же — это душа, ради которой Христос пришёл и умер. А с той стороны — такие же люди: матери, отцы, дети.

Обменяться телами погибших, отдать матери сына — даже если он воевал за другую сторону, помочь семье похоронить по-человечески, с молитвой и памятью, передать документ, который для матери стал последней ниточкой, — всё это не идеология. Это богоугодное дело, та самая милостыня, которая выше жертвы.

Я помню, как в Мичуринске, когда дядя погибшего стоял у стеллажа, мои коллеги не прогнали его — они выслушали, взяли контакт, дали шанс. Пусть маленький, пусть почти невозможный, но шанс. И это тоже христианский поступок. Потому что в том шатре, в маленьком провинциальном городе, вдруг встретились две правды, и нельзя было просто сказать «уходи» — надо было услышать.

Андрей, наверное, о чём-то таком же думал, когда предлагал встретиться на мосту: не просто обменяться документами, а сделать первый шаг, показать, что даже через войну можно протянуть руку. Не получилось, не позволили. Но попытка была — и она дорогого стоит.

Когда у человека горе, неважно, какой позиции он придерживается. Горе не делится на «своё» и «чужое» — оно просто есть. И если ты можешь помочь — вернуть документ, передать останки, или просто сказать «мы помним», — ты должен это сделать. Потому что так велит вера, так велит совесть. Иначе — зачем всё это?

Вот почему я этим занимаюсь — не ради политики и не ради лайков, а потому что иначе нельзя. Память — это не только про «наших», память — это про правду. А правда у Бога одна на всех.

Военный билет Александра Иванова до сих пор лежит в нашем музее под стеклом. Мать его так и не получила. Но два человека с разных сторон говорили почти год — и пытались.

Знаете, в те месяцы переписки с Андреем я поймал себя на мысли: ведь это оно и есть — настоящая народная дипломатия. Не та, о которой говорят с высоких трибун, а та, что рождается сама собой, снизу, от людей, которым надоела война.

Потому что, когда двое с разных сторон просто садятся и начинают говорить — без камер, без лозунгов, без приказов сверху — это вселяет надежду. У меня тогда появилась надежда, что всё может закончиться хорошо, что худой мир действительно лучше доброй ссоры. А у нас с Андреем ссоры даже не было — был разговор. Конструктивный, уважительный, мужской.

И это, наверное, самое яркое проявление того, что мы — единый народ. Мы даже не «братский» — это слишком громко и часто фальшиво. Мы — один народ. У которого внутри большой семьи случаются конфликты. Страшные, кровавые, непростительные на первый взгляд.

Любая война когда-нибудь заканчивается миром. Не потому, что кто-то победил, а потому что заканчиваются ресурсы, люди устают воевать, утрата сыновей меняет взгляды — и в обществе созревает другое настроение. Жизнь же просто продолжается. Весной цветут деревья. Осенью падают листья. Цикл не прерывался ни разу.

Два человека с разных сторон решились дойти до середины моста. И это уже победа — над страхом, над войной, над протоколами. А если бы в большой политике таких поступков было больше, мир наступил бы давно. Потому что за любым миром стоит простое человеческое решение — протянуть руку.

Примечания и источники

О запрете деятельности организаций:
¹ «Азов», ²«Айдар», ³«Правый сектор» — организации, деятельность которых запрещена на территории Российской Федерации.

Читать другие очерки